«Повесть о Варлааме и Иоасафе» — христианский вариант истории Сидхартхи Гаутамы.

Будете в Святой Софии Новгородской — обратите внимание: в нижнем, местном ряду иконостаса, слева от вас, если вы стоите к иконостасу лицом, целая серия удивительных картинок. На одной беседуют пожилой монах с юным властителем. Юноша в алом плаще и царских одеждах, с короной на голове, у обоих собеседников нимбы, оба, то есть, святые.

А рядом, на другой — нечто вовсе странное: какой-то человек в портах и рубахе, без нимба, не святой, обычный, как и мы с вами, карабкается на дерево. С одной стороны бежит на него единорог, с другой лев, снизу раскрыл пасть чудовищный дракон, а корни дерева грызут мыши. Но человека это все, кажется, даже и не занимает, он явно увлечен чем-то другим.

Это что, икона? Нет, это — не икона, это иллюстрация к «Притче об инороге» (она же — «Притча о сладости мира»), которую рассказал царевичу Иоасафу старец Варлаам.

Отшельник в золотом дворце

Давным-давно, где-то, видимо, в Индии правил царь Авенир, погрязший в разнообразных грехах язычник, злой гонитель христиан. У Авенира был единственный сын — царевич Иоасаф. Еще при рождении царевича придворный звездочет предсказал, что Иоасаф примет христово учение. Отца это, конечно, не устраивало. Царь выстроил отдельный дворец, и там — как редкую птицу в золотой клетке — растил сына, стараясь, чтобы он ни слова не услышал ни о горестях мира, ни о ненавистной чужой вере.

Но царевич однажды все же отпросился, вышел на прогулку и встретил сначала слепого, а затем прокаженного. Иоасаф был потрясен и впал в тоску. И никакие ухищрения придворных не могли эту тоску развеять. Он хотел понять, почему мир так жесток и несправедлив, но у язычников ответа на этот вопрос не было.

Зато ответ был у мудрого отшельника Варлаама, подвизавшегося в пустыне по соседству (мало ли в Индии пустынь). Через божественное откровение мудрец узнал о страждущем царевиче и отправился в царство Авенира. Он выдавал себя за врача и рассказывал, что владеет удивительным драгоценным камнем, способным исцелить любую болезнь.

Конечно, он имел в виду истинную веру. Варлаам долго беседовал с Иоасафом. Сначала через притчи он втягивал юношу в мир христианского учения, а потом перешел к проповеди Евангелия. Скорбь покинула царевича, он все понял и пожелал креститься.

Авенир был в ярости и всячески пытался отвратить сына от Христа. Засылал к нему даже соблазнительных красавиц, но не помогло. Тогда он решил устроить спор о вере, наказав чародею по имени Нахор принять вид старца Варлаама. Нахор должен был наговорить перед языческими жрецами разных глупостей и признать свое поражение. Но царевичу во сне явился ангел, рассказавший о замысле отца. Царевич — как может показаться современному читателю-скептику, без особого смирения, — намекнул чародею, что вообще-то он — наследник престола и однажды станет царем. И вот тогда уж Нахору не поздоровится.

Нахор все понял. Он произнес такую речь, что многие, слушая ее, решили креститься. И сам крестился тоже. Устыженный Авенир отдал Иоасафу половину царства. Тот правил настолько хорошо, что и сам Авенир в конце концов убедился в его правоте и стал христианином.

А царевич, установив в своем царстве праведную и счастливую жизнь, оставил трон и отправился в пустыню. Искать учителя. Нашел, и жили они в пещере долго и счастливо, вознося хвалы Создателю, и умерли… Нет. Не в один день. Сначала скончался старый Варлаам. Иоасаф еще долго подвизался в пустыне.

Благоуханные мощи их нашли позже, перенесли в столицу и похоронили в специально построенной для этого церкви.

Дикий мед

Самая красивая из притч, при помощи которых Варлаам пытался наставить Иоасафа на путь истинный, — как раз «Притча об Инороге».

На одного человека напал единорог («инорог», как говаривали предки, или, на греческий манер, — «индрик»). Несчастный бежал от чудовища, вскарабкался на дерево, но увидел, что под деревом, во рву извивается огромный аспид, ощеривший пасть, чтобы его сожрать. Ползут к дереву змеи, а корни дерева точат мыши, и оно вот-вот рухнет. Спасения нет.

Ему бы впасть в отчаяние — да он и впал. И вдруг заметил, что с ветвей дерева стекают по стволу несколько жалких капель дикого меда. И так захотелось человеку тот мед попробовать, что он забыл про аспида, змей, мышей и даже про инорога. Забыл про смерть. И потянулся к сладости мира.

Приключения текста
«Повесть о Варлааме и Иоасафе» — очень древняя. Скорее всего, ее написали в VI веке палестинские монахи, имевшие в руках какой-то арабский источник. Долгое время автором считался Иоанн Дамаскин, святой богослов и великий поэт, араб по происхождению, умерший в середине VIII века. Но это, вроде бы, неточно. Георгий Флоровский, например, наш великий знаток христианской традиции, такую возможность отрицал.

Достоверно известно, что уже в XI веке «Повесть» в Византии перевели на славянские языки (в Константинополе был специальный переводческий центр, этим занимавшийся: тут не только желание нести язычникам свет веры, но еще и политика — императоры понимали, что вера может быть инструментом для давления на диких и агрессивных соседей). Тогда же текст попал на Русь, и в течение столетий оставался очень популярным: читали и «Повесть» целиком, и отдельные притчи, включавшиеся в сборники мудрых поучений вроде «Измарагда».

Но и наука не стояла на месте, и в XIX веке немецкие востоковеды догадались о том же, о чем, возможно, и проницательный читатель догадаться уже успел. Да, конечно, начало истории очень уж сильно напоминает предания о детстве Сидхартхи Гаутамы. Будду, если помните, отец, дороживший наследником, тоже воспитывал вдали от тревог мира, в золотом дворце, и точно так же царевич разочаровался в жизни, вырвавшись на прогулку и столкнувшись с уродствами бытия.

У Будды, правда, было четыре встречи, «четыре зрелища»: он увидел нищего старика, больного, разлагающийся труп и отшельника. В христианской версии царевичу хватило двух.

Да и в самом имени юного героя трудно не узнать искаженное «Бодхисатва». И притчи, при помощи которых Варлаам наставлял Иоасаафа, с незапамятных времен кочуют по разным восточным сборникам. Приспособить это все для нужд христианского вероучения было не сложно, хотя какой именно текст послужил первоисточником для «Повести» — не ясно.

Андрей Громов